«Ты должна быть лучше, чем они»: как работает расизм в России

Текст: Лана Узарашвили
Иллюстрации: Саша Барановская
Редактор: Наталья Зайцева

 

Герел: Я подхожу к женщине в автобусе, ей лет 65, она русская. Говорю: «Извините, пожалуйста, можете подвинуться?», и в ответ слышу: «Иди нах*й, чурка»

Саида: Ты в любой момент можешь стать «клоуном», потому что какому-то преподу может взбрести в голову во время пары спросить, выйдешь ли ты замуж за шейха?

Ирен: Если ты — еврей, то вокруг тебя всегда усиленная охрана. Будь-то праздники, школа, синагога, израильский аэропорт — везде очень много охраны

Анастасия: Многие жители Москвы и России в целом и не задумываются о том, что для тысяч этих других мусульман Россия — родина, и уезжать они никуда не собираются

За последний месяц я несколько раз вступала в полемику о расовом вопросе в России. Каждый такой разговор давался мне сложно, потому что в русскоязычном поле расизм мыслится как «их» проблема. Это происходит потому, что люди впитали миф о «дружбе народов», в учебниках истории в качестве колониальной политики рассматриваются только сюжеты из европейской истории, а расизм до сих пор мыслится в биологических терминах, то есть как неприязнь к людям с другим цветом кожи и разрезом глаз. Поэтому когда об этом говорю я, русским людям становится некомфортно, а чаще всего — они мне не верят. Но я испытала на себе эффекты расовой дискриминации, поэтому пишу этот текст.

Паспорт — это своего рода сокровище, и я знаю людей моего возраста, чьи семьи оказались в похожих обстоятельствах, и у них до сих пор нет этого заветного паспорта

История моей семьи связана с колониальной политикой России, но здесь я не хочу разбирать именно эту проблему, просто обозначу тот факт, что я родилась в семье беженцев из Абхазии. Мои родители были вынуждены покинуть свои дома в результате грузино-абхазского военного конфликта, а я родилась уже после войны — в России. Меня не стали учить родному языку, потому что, как говорят мои родители, им не хотелось, чтобы у меня был акцент. Уже во взрослом возрасте я поняла, что родного языка у меня в сущности нет, точнее в Абхазии люди говорили на нескольких языках — абхазском, мегрельском, грузинском и русском. Это очень важно, потому что это составляет национальную идентичность такого пограничного человека вроде меня — я не знаю, кто я. Я и там, и тут, и одновременно нигде. Я не принадлежу ни к одному из больших нарративов — ни к евроинтегративным процессам в Грузии, ни к проекту альянса Абхазии и России. У меня грузинская фамилия, но я никогда не была в Грузии и не знаю грузинского языка, не ассоциирую себя с этой страной, к Абхазии я тоже не имею непосредственного отношения, потому что формально я — «враг» этого народа, и чтобы въехать на территорию республики, мне, как человеку с грузинской фамилией, нужен специальный пропуск, несмотря на то, что я гражданка России — то есть союзного государства. Здесь я тоже не могу назвать себя «своей», поскольку я не принадлежу к тем представителям национальных групп, которые полностью ассимилированы, и я — не русская. У меня также долго не было российского гражданства, в связи с чем я до сих пор испытываю страх потерять паспорт. Паспорт — это своего рода сокровище, и я знаю людей моего возраста, чьи семьи оказались в похожих обстоятельствах, и у них до сих пор нет этого заветного паспорта.

У моей семьи нет здесь корней, мне нечего рассказать о ней «ценного» для российской истории, у представителей моей семьи частная собственность в России стала появляться только недавно — мне ничего не передается, никакая память, никаких артефактов. У меня нет той самой бабушки с дачей где-то там в деревне. Опыт моих предков номадичен, они оставили всё — память, прошлое и историю — позади, и были вынуждены создавать себя заново, и это, так скажем, не самая простая задача, которая сопрягается с постоянным давлением со стороны ксенофобного общества.

Раздвоенность небелых: всегда смотри на себя со стороны

Пока я писала этот текст, мы много общались с Нурией Фатыховой на тему российского расизма. Наш разговор вращался вокруг того, что нам всегда нужно было делить себя надвое — одна часть этническая, вторая для русских.

Я: «Мне всегда папа говорил, что я должна учиться лучше, чем они все, я должна доказывать им, что я имею право тут жить, должна знать русский язык лучше, чем сами русские».

Нурия: «Да, в моей семье тоже всегда было так, что я должна быть лучше всех…я должна не опозориться. Надо выделяться, надо не оплошать. Наверное, общество к этому подводит… иначе ты будешь хуже всех. Потому что ты будешь не только обычной, но еще и татаркой. На обычных легче навесить стереотипы. Родители интуитивно понимают, что тебе будет легче в жизни, если ты не будешь обычной».

Мы хотим угодить, мы всегда живем как бы в состоянии вечного доказательства того, что мы заслуживаем быть такими же, как «вы»

Моя семья довольно традиционна, они сохранили какую-то долю этничности, обычаи, нормы, которые помечают меня как представительницу «этого» народа, но я всё больше утрачиваю свою этничность, потому что, как известно, она является «стягивающим» элементом — остатком, который маркируют в человеке его так называемую нецивилизованность. Моя близость к русским, «своякость» — один из эффектов расизма, который заставляет тебя постоянно смотреть на себя глазами белого Другого. Ты можешь проявлять свою этничность, но только в той мере, в коей тебе позволяют и воспринимают её. Я позволю себе здесь привести рассуждения Уильяма Дюбуа о «двойном сознании», носителями которого являются, с его точки зрения, черные американцы: «Это своеобразное ощущение, это двойное сознание, это ощущение того, что всегда смотришь на себя глазами других, измеряешь свою душу лентой того мира, который смотрит на тебя с насмешливым презрением и жалостью».

Мы хотим угодить, мы всегда живем как бы в состоянии вечного доказательства того, что мы заслуживаем быть такими же, как «вы». И самое страшное в этом то, что мы предаем своих людей — мы смеемся над ними, над их акцентом, укладом жизни, мировоззрением, внешним видом и т.д. Наверное, это можно назвать внутренним расизмом. В этом высмеивании мы стараемся отмежевать от себя всё, что препятствует нам стать русскими. Я много этого вижу в российской комедии. Монологи комиков, которые принадлежат к этническим группам, просто изобилуют стереотипами, транслируя которые человек старается возвыситься над тем, что ему приписали снаружи. Например, стендап-комик Гурам Амарян в своем монологе рассказывает о том, что ему в его культуре разрешено жениться на пятнадцатилетней девушке. Казалось бы, это просто шутка, но за ней стоит активно тиражируемый стереотип о том, что в ближневосточных и кавказских культурах женщины существуют исключительно как бессубъектный товар, который в пятнадцать лет можно передать в чьи-то руки. Это порождает снисходительное и пренебрежительное отношение как к женщинам этих культур, так и к мужчинам. Либеральные белые феминистки бегут спасать женщин «Востока», правые популисты предлагают закрывать границы, потому что такие «дикари», которые женятся на 15-летних, насилуют их женщин, обыватель просто не сдаст квартиру и т. д. Сам Гурам вероятно понимает: то, что он говорит — неправда. Да, такие вещи происходят, но не только среди этнических сообществ. Разве мало мы знаем историй про подростковые беременности и браки среди славян?

Стереотипы выдаются за универсальную модель поведения, которая накладывается на тех, кого даже нельзя объединить в какую-то гомогенную общность, поскольку они являются носителями разных прошлых, языков, религий, эстетик и т. д. Но каждому предлагается уже готовый, сфабрикованный способ поведения, на котором кавказцы-интертейнеры делают себе карьеру: вот монолог про то, как кавказец плакал на «Короле Льве», когда прогнали гиен; и еще монолог — про то, как кавказца вдохновляет биография Хабиба Нурмагомедова; про бородатых мужчин, которые не должны знать, что такое йогурт.

Ясно, что колониальные и расистские режимы отличаются друг от друга, и дискриминация черного населения в Америке отличается от той, что направлена на них и других небелых людей в России. Тем не менее то, каким образом категоризируются люди в империях, обнаруживает сходство. Например, Мадина Тлостанова приводит такой сюжет из истории конструирования советской империи, одним из инструментов которого служило стирание национальных идентичностей в пользу одного универсального образа человека: «…к миссионерству примешивалось псевдонаучное начало, которое использовало голоса экспертов и средства антропологии и биомедицины, пытаясь сформулировать, что же представляет собой, например, узбекская нация (а иногда даже „раса“) на примере узбекской женщины как олицетворения всех дурных сторон этой нации».

Я очень часто слышу, как русские люди не хотят признавать факт расизма в России, потому что считают, что здесь плохо всем, но это не так

Подтверждением правомерности проведения параллелей между дискурсами афроамериканских исследований расизма и российскими реалиями служит тезис относительно российской колониальности, который приводит Анна Энгельхардт. Россия является вторичной империей по отношению к Европе, поэтому ее можно назвать, как это отмечает Мадина Тлостанова, «бедным севером» (как оппозицию богатому европейскому Северу). Соответственно, у «бедного севера» есть свой «юг», который, как пишет, Энгельхардт «испытывает на себе колониальное желание России отомстить за проигранную битву с западной модерностью». В этот вторичный юг входит множество различных по культуре, национальным, религиозным, языковым и т.д. признакам локусов, объединенное одной судьбой в виде постоянного переживания колониального насилия. Оно, в частности, проявляется через процессы конструирования этих самых других, которых нужно приобщить к белой цивилизации. Одним группам предоставляется больше возможностей для участия в этих процессах, другим — меньше. Американский историк, специалист в области миграций Эрик Скотт в своей книге, посвященной исследованию грузинской диаспоры в России, пишет относительно этнической репрезентации следующее: «Хотя экзотизирующая репрезентация „другого“ обычно трактуется как стержень империалистического господства, такие группы обладали способностью использовать этнические различия в качестве разновидности культурного капитала, адаптируя национальный репертуар для более широкой аудитории…отчасти эффективность этой стратегии зависела от требований принимающего общества».

В этой модели заключена именно та асимметрия, которая не даёт моим собеседникам поверить в то, что я тоже испытывала на себе опыт расовой дискриминации: представители грузинского народа очень удачно смогли использовать свой культурный капитал для того, чтобы «широкая аудитория» (то есть русская) их «полюбила», но именно пока они её развлекают, кормят и принимают на живописных курортах. Я чувствую, что именно поэтому меня не считывают как представительницу расовой группы и могут произносить при мне слова на буквы «ч» и «х», не считывая меня за одну из них. Люди, не имеющие опыта расовой дискриминации, видят только фасад, и не могут представить себе, что белокожую голубоглазую девушку, свободно говорящую и пишущую на русском языке, могут угнетать по расовому признаку.

В разговоре я задала Нурие вопрос: «Почему ты так долго не признавала в себе татарку?». Она сказала, что ей всегда было стыдно ассоциировать себя с той «примитивной», якобы татарской культурой, созданной и утвержденной советской империей. В сердцевине этого нового цивилизаторского музыкального проекта стоял синтезатор, который перевел всю фольклорную традицию на язык советского универсализма. Этот процесс коснулся не только татарской культуры. Булат Халилов в своем тексте о «новой традиционной музыке Кавказа» пишет о феномене «визитной карточки региона», в качестве которой выступал специально созданный для гастролирования по стране ансамбль, исполнявший музыку перед советскими зрителями. Материал, который исполнялся этими ансамблями, не должен был походить на действительно «народный», а в большей степени представлял собой субститут, в котором этническое было некой «приправой». Как говорит Халилов, всё, что не отвечало требованиям государственного музыкального образования, считалось самодеятельностью. Так, этничность переводится в термины прогресса — чем более аутентичная культура, тем она менее развита. Нурия говорит: «Я раньше думала, что если я заявлю „я — татарка“, это всё равно, что сыграть на синтезаторе вот это „трулюлю-трулюлю“, я этого не хотела». Есть еще один глобальный музыкальный проект, популярность которого, как мне кажется, объясняется использованием синтезатора, и это группа Omar Souleyman. Когда-то ее участники были свадебными артистами, игравшими на сирийских праздниках, а теперь Omar — любимец западной аудитории. Как пишет Сергей Бондарьков про эту группу: «В Омаре Сулеймане европеец и американец узнали самих себя, еще помнящих, что такое праздник и веселье». Важно, что почти все этнические элементы в их композициях исполняются на синтезаторе. Можно сказать, что синтезатор — это своего рода таксономическая машина, которая переводит аутентичную национальную музыку на язык западной чувственности, которая к звучанию синтезатора восприимчива, в отличие от национальных инструментов. Одновременно происходит конструирование такого упрощенного, «танцевального» характера национальных культур, которые сведены к «ресторанной», «курортной», развлекательной деятельности. На шкале прогресса (с точки зрения империи) она оказывается, как замечает Нурия, примитивной, и этим же маркером помечает её носителей. Теперь ты всегда вынуждена существовать в этой раздвоенности: с одной стороны ты сохраняешь свою «поверхностную» этничность, с другой стороны — отчуждаешь всё, что с ней связано ввиду того, что это помечено отсталостью и культурной инфантильностью.

...представители грузинского народа очень удачно смогли использовать свой культурный капитал для того, чтобы «широкая аудитория» (то есть русская) их «полюбила», но именно пока они её развлекают, кормят и принимают на живописных курортах

Когда я говорю, что испытывала расизм на своем опыте, мне, как правило, не верят или задают сомневающиеся вопросы — чаще всего это делают русские люди, потому что нерусским всё и так понятно. Отвечая на них, я испытываю сильный дискомфорт, потому что в ходе разговора меня постоянно пытаются переубедить, якобы я всё неправильно поняла, у людей, возможно, есть личные травмы, да и вообще грузин в России любят. Я очень часто слышу, как русские люди не хотят признавать факт расизма в России, потому что считают, что здесь плохо всем, но это не так. Расиализация существует в очень многих, даже самых неожиданных областях, просто она сокрыта перед взором белого человека. Она ему недоступна, чтобы заметить, ему нужно предпринять над собой усилие. Что вполне логично — ведь опыт каждого человека локален.

Все, кто знаком с феминистской философией, знают имя Донны Харауэй и её концепцию ситуативного знания. Согласно ей, мы все смотрим на мир из определенной точки, у нас есть частичная перспектива. «Феминистская объективность заключается в локализованном и ситуативном познании, а не в трансцендентности и расщеплении на субъект и объект. Это позволяет нам нести ответственность за то, что мы учимся видеть», — пишет Харауэй. Русские люди часто отказываются признавать факт расовой дискриминации, отсылая к тому, что «менты здесь одинаково жестоки со всеми». Но это не так. Отказ признавать, что русскому просто может быть недоступна перспектива небелого человека — это «безответственное» видение, которое в самой своей структуре утверждает превосходство белого над небелым, и заставляет последних постоянно забывать о пережитом колониальном насилии. Тем, кто отказывается признавать расизм, кажется, что они знают всё, видят всё и понимают всё. Причем даже лучше, чем те, кто это насилие испытывает на себе. И фраза «Давайте не будем мериться тем, кому живется хуже», которую я постоянно слышу, когда речь заходит о расизме в России, — это тоже проявление такого видения сверху.

Раса — это не просто про биологию

Мы привыкли мыслить биологию и культуру как отделенные друг от друга реальности, где первая предстает в роли пассивной материи, которая пребывает в ожидании того, что культура её организует. Но, как мне кажется, важно понимать, что биология – и как форма проявления жизни, и как наука – уже всегда является политической. У биологии есть большой потенциал давать сдачи тем мистификациям, которые создают люди. И как раз «строго биологически» очень сложно оправдать концепцию расы. Тела людей не вписываются в те теории, которые создавались, чтобы распределить их на расы. Катрин Малабу пишет: «Превращение биологических понятий в политические имеет только один смысл, а именно контроля и регулирования индивидов как популяций».

«Люди не знают, где находится Калмыкия, думают, что это другая страна, в которую нужна виза»

Понятие расы в том виде, в котором оно обычно используется в России, было создано в вовсе не безобидные времена. Он было создано в позднем Средневековье, когда началась глобальная экономическая интеграция и трансатлантическая работорговля, произошло «открытие» Америки и стала формироваться морская империя. Таким образом, создание понятия расы имело вполне практическую цель: оправдания процесса колонизации. Несмотря на то, что понятие расы нацелено на то, чтобы описывать человеческие фенотипы, оно едва ли отражает реальное положение дел. Дюбуа стал одним из первых послевоенных теоретиков, разработавших критическую рамку относительно биологического понятия расы. Он фокусируется на том, что невозможно разделить людей на ограниченное количество рас, поскольку внутри каждой из них всегда будет обнаруживаться множественность и гетерогенность признаков, что свидетельствует о совершенно иных элементах, объединяющих ту или иную группу в единство. Он пишет: «Англичане и германцы представляют белую разновидность человечества; монголоиды -желтую; негроиды — черную. Между ними много пересечений и комбинаций, где смешение монголоидов и германцев породило славян, а другие смешения стали основой для романских народов и семитов. Но в то время как расовые различия проводились главным образом на основе физических расовых черт, все же никакие простые физические различия не могли бы действительно определить или объяснить более глубокие различия — связность и непрерывность этих групп». Дюбуа подчеркивает, что многие категоризации, предложенные расовыми теоретиками совершенно не согласуются с действительным положением дел: структура волос часто не согласуется с цветом кожи, цвет кожи не определяет форму черепа и т.д. Мадина Тлостанова цитируя Эрика Д. Вейца, указывает на этот феномен: «Хотя расовые различия чаще всего основывались на фенотипе, раса в глубинном смысле касается вовсе не цвета кожи, а придания постоянных черт определенным группам людей. Поэтому этнические группы, национальности и даже социальные классы могут „расиализироваться“ в определенные исторические моменты и в определенных локалах».

Это то, с чем мы имеем дело в России — люди расиализируются по этнической принадлежности, языку, факту гражданства, миграционному статусу, акценту, имени и фамилии, внешности и т. д.

Одним из проявлений колониального мышления и, как следствие, расиализации и расизма в России служит нечувствительность к национальным различиям между людьми схожей внешности. И это проблема, присущая не только русским, но и европейцам. Я поговорила со своей знакомой — калмычкой Герел, которая несколько лет живет в Москве. Первым, что она сказала мне было: «Люди не знают, где находится Калмыкия, думают, что это другая страна, в которую нужна виза». Мне кажется, что это незнание не так безобидно, как может представляться. Калмыки были одним из тех народов, которые пережили сталинские депортации. Люди были отчуждены от своей земли, сосланы на Урал, Сибирь и в Среднюю Азию, а их статус «врагов» принимал эссенциалистский, расиализационный характер. Игнорирование культуры этих регионов является следствием такого пренебрежительного со стороны центра отношения к своим другим — прежде всего, в коллективной амнезии, которая отказывает людям в их прошлом. Вообще, я всегда знала Герел как Геру и сейчас, на самом деле, обращаюсь к ней так. «Когда я говорю, что меня зовут Герел, люди начинают коверкать моё имя: Керел, Кирилл… Я подумала, наверное, будет легче представиться Герой, а потом я об этом пожалела, потому что Гера — это не мое имя, не нужно давать людям легкий путь. С тех пор я больше не представляюсь именем Гера». Нурия также поделилась: «моя бабушка Гульсум разрешала называть себя Галей, и скорее всего ей всегда хотелось быть чуть-чуть более русской». В моей семье аналогичная ситуация: моего дедушку Толика на самом деле зовут Мажара, это старое абхазское имя, которое только номинально ему принадлежит, но он с ним себя никак не связывает. Живя в империи, тебе всегда нужно превращаться в русского. Я знаю много историй, как люди меняли имена и фамилии, чтобы легче было снять квартиру в Москве или устроиться на работу. Очень многие представители национальных республик не знают своих языков — зачастую их утрата происходила из-за необходимости ассимиляции за пределами родной земли. Прежде всего, в результате депортаций. Россияне очень плохо представляют себе, что стоит за фразой «многонациональный российский народ». Я разговаривала с мейкап-артисткой еврейского происхождения Ирен Шимшилашвили о том, как она понимает расизм и как он проявляется в её профессии. Она поделилась тем, что глобальный тренд на diversity, который есть в мейкапе, в России перенимается буквально — без чувствительности к специфике российского diversity.

Миф о «черном насильнике»: трудовой мигрант украдет вашу работу, ваши деньги и вашу женщину

В марте 2019 года мигрант из Кыргызстана изнасиловал женщину в Якутии. Ответом на преступление стали митинги, нападения на мигрантов, прекращение работ торговых точек. Глава республики Айсен Николаев написал на своей странице в фейсбуке: «Наша миграционная политика должна быть и будет направлена на защиту интересов жителей республики. Мы усилим меры по борьбе с незаконной миграцией и главным ее источником — незаконным предпринимательством. Будем выявлять незаконных мигрантов и депортировать их. Если необходимо, будем принимать новые ограничительные и запретительные меры в отношении трудовых мигрантов».

Когда-то я услышала от своей знакомой такую фразу: «Пускай лучше меня изнасилует русский, нежели какой-то хач». Как те люди, которые съезжались на митинг со всей Якутии, так и моя знакомая, когда на повестке стояла проблема сексуального насилия, обсуждали мигрантов, а не ужасы насилия. В посте Айсена Николаева не было ни слова ни про ту женщину, которая пострадала, кроме того, что она — мать-одиночка, ни про меры по предупреждению изнасилований на улицах города, большая часть текста была посвящена тому, как опасны мигранты и их бизнес.

Анджела Дэвис в своей книге «Женщины, раса и класс» написала целую главу «Изнасилование, расизм и миф о черном насильнике», где показала, что миф о черном насильнике создавался и поддерживался именно как средство оправдания дискриминации черных людей. Она указывает на то, что законы против сексуального насилия прежде всего создавались для поддержания статуса белых богатых мужчин, чьи жены и дочери могли быть подвергнуты опасности. Законодатели, чиновники и расисты никогда не думают о женщинах и их страданиях, а только о том, как они будут при помощи законов и подобных инициатив контролировать и наказывать и так дискриминируемых людей — женщин и небелых мужчин. Посредством этих законов можно будет отжимать бизнес, зарабатывать на взятках, шантажировать, запугивать. Дэвис пишет: «Почему так много насильников остаются анонимными? Не может ли эта нераскрытость быть привилегией мужчин, чье положение в обществе защищает их от суда? Хотя известно, что белые мужчины, являющиеся работодателями, администраторами, политическими деятелями, врачами, преподавателями и т.д., используют служебное положение, чтобы „уговорить женщину“, которую считают ниже себя по общественному положению, их половые преступления редко получают огласку в судах. Не является ли поэтому весьма вероятным, что эти мужчины из буржуазных и средних слоев несут ответственность за значительную часть незарегистрированных изнасилований?» В наших реалиях «черный» заменяется на, как правило, «трудового мигранта», который в глазах общественности представляет главную опасность для российского общества — если он приехал из другой страны на заработки, значит, при любом удобном случае он будет пытаться украсть имущество и женщин (которые в этой парадигме, как можно догадаться, сведены до частной собственности).

«Когда мигрант обращается в полицию с заявлением о преступлении, у полицейских случается сбой в системе. Они не привыкли видеть мигрантов как возможных потерпевших»

Я пообщалась на эту тему с консультанткой по миграционным вопросам комитета Гражданское содействие Варварой Третяк. Она подчеркивает, что распространена точка зрения о том, что мигранты в принципе более склонны к преступлениям, нежели россияне. «Миф о мигрантской преступности — самый легкий по развенчиванию, потому что очень много открытой информации. Например, есть сайт Генеральной прокуратуры, где в разделе „Социальный портрет преступности“ видно, что преступник — это прежде всего мужчина, гражданин России, 30–49 лет, безработный. По России мигрантская преступность составляет 3% от всех преступлений. Чаще всего это преступления небольшой тяжести, кража продуктов, одежды, преступления, которые связаны с использованием заведомо подложных документов. Если мигранту делают фальшивый документ, он может быть привлечен к ответственности. Чаще всего мигранты совершают именно такие преступления, поскольку миграция очень коррумпирована. Все удивляются, почему беженцы едут в Россию? Потому что купить визу в Россию дешевле, нежели в Европу. Когда человеку грозит опасность на родине, легче всего купить визу, но по приезде сюда, он понимает, что вообще-то никто не собирался ему помогать. У нас отсутствует вообще институт убежища. Коррумпировано в России абсолютно всё, поэтому мигрант привыкает к этому. Полицейский останавливает человека и просто называет сумму, и даже если у человека есть все документы, его никто не отпустит. Переносить ответственность за фальшивые документы на мигранта в корне неверно».

Варвара подчеркивает, что правоохранительные органы заточены на мигрантскую преступность: «Спускается вопрос, на который полиция должна ответить в своих отчетах — сколько преступлений совершено мигрантами? На их защиту работа правоохранительных органов не ориентирована. Когда мигрант обращается в полицию с заявлением о преступлении, у полицейских случается сбой в системе. Они не привыкли видеть мигрантов как возможных потерпевших. Очень часто это заканчивается тем, что мигранта или мигрантку выдворяют, когда они обращаются за помощью. У нас был случай, когда мигрантку из Таджикистана избили в Магните, она сначала не обратилась к нам, а пошла с огромным синячиной в полицию, чтобы написать заявление — вместо этого полицейские начали процедуру выдворения. У полицейских вопрос решается так: нет человека — нет проблем. И такие случаи нередки».

Исламофобия как проявление расизма: мусульмане — новые «варвары»

Донна Харауэй в фильме «Story Telling for Earthly Survival» делится: «Я унаследовала большую любовь к рассказыванию историй, потому что росла католичкой. Сложно поверить, насколько серьезно я относилась к католичеству, будучи маленькой девочкой… Я хотела возглавить детский крестовый поход в Священную землю. Боже, так скверно говорить об этом в современном мире… однако это помогает мне помнить, насколько глубоко христианская культура укоренена в том, что мы называем Западом. И как много в ней исламофобии. Я унаследовала всё это, сама не ведая того, что наследую. Я думала, что я наследую драму девочки, которая ведет детей на битву во имя Истины или какой-то другой нелепой иллюзии».

Моё детство пришлось на те времена, когда по телевизору постоянно крутили фильм «Война», а в новостях несколько раз в год происходило событие под названием «теракт». Когда случился Беслан, мы с мамой были в гостях, и вернулись домой на такси — на всякий случай. В 2010 году произошел двойной теракт — на Лубянке и Парке Культуры. Я училась в восьмом классе, нас всех вывели в школьный коридор, поставили в круг, и мы молча с опущенными головами отстояли минуту молчания. После мы поднялись в класс биологии (по иронии судьбы), где вместо урока учительница рассказывала, какие мусульмане дикие, бескультурные и как им надо отомстить за всё, что они делают. Я понимала, что происходит нечто в корне несправедливое, хоть я и не мусульманка, и в моей семье никто никогда особо не впрягался за права мусульман.

Политические режимы в мусульманских странах эссенциализируются и приписываются «природе» мусульман, а высказывания их лидеров воспринимаются как глас целого народа

В 2012 году на транспорте в США стали появляться баннеры с фразой: «В любой войне между цивилизованным человеком и дикарем поддерживайте цивилизованного человека. Поддерживайте Израиль. Боритесь с Джихадом». А в 2009 году Барак Обама выступил с речью в Каире, высказав следующий тезис: «Именно ислам пронес свет учения через столько веков, проложив путь к европейским Возрождению и Просвещению. Именно инновации в мусульманских общинах развили алгебру; наш магнитный компас и инструменты навигации; наше мастерство в обращении с письмом и печатью; наше понимание того, как болезнь распространяется и как ее можно вылечить». В магистратуре я писала диплом о ренессансной науке, в рамках которого изучала то, как средневековая оптика повлияла на культуру итальянского и северного Возрождения. Не могу сказать, что я не знала про арабскую науку до этого, но любые крупные инновации в науке в моем мышлении всегда ассоциировались с европейцами. Когда же я обратилась и погрузилась в эту проблематику, мне открылось огромное количество арабо-мусульманских имен. И то, как европейская наука и культура обязана их открытиям, сложно переоценить. Причем я не хочу здесь занимать прогрессистскую позицию, в которой ценность людей измеряется их вкладом в развитие Запада. Я говорю об этом потому, что с самого детства вижу, как на мусульманина навешивается ярлык «варвара», который не способен ни на что, кроме войны и терактов.

В США, Европе и России белые люди озабочены проблемой исламизации — эта в сущности надуманная проблема имеет расиализаторский характер, поскольку прибегает к грубо эволюционистской риторике, в которой мусульмане анимализируются. Как будто приобщение к исламской культуре равно чуть ли не биологическому регрессу к состоянию первобытности и как будто сейчас все западные общества находятся в таком совершенном состоянии, какое только и можно желать. Политические режимы в мусульманских странах (которые весьма не однообразны) эссенциализируются и приписываются «природе» мусульман, а высказывания их лидеров воспринимаются как глас целого народа.

Мусульманин в современном западном мире — это другой, который посредством расиализации помечается как нижестоящий «варвар», против которого в любой момент можно мобилизовать граждан той или иной страны и навесить все беды, и не в последнюю очередь здесь играет роль экономический аспект. Приведу размышления Катрин Малабу относительно того, насколько важно современному капиталистическому глобализму существовать в виде карикатуры, где одновременно идет бесконечная война на территориях тех самых других и воспевается культ приветливости и бесконфликтности: «…глобальный капитализм, единственное на данный момент известное лицо глобализации, предлагает нам невыносимое зрелище одновременности терроризма (ежедневные взрывы — в Израиле, Ираке, Пакистане…) и неподвижности и косности (например, западная гегемония и ее жестокий ригоризм)…», — пишет она. Малабу имеет в виду, что глобализм диалектичен, то есть нуждается в одновременности терроризма и демократии. Источник исламофобии следует искать на Западе, где по сей день случаются замалчиваемые страшные дегуманизирующие преступления против женщин, детей, животных, окружающей среды, а мусульмане тем не менее остаются теми, кому такие преступления приписываются по природе.

Мусульманин в современном западном мире — это другой, который посредством расиализации помечается как нижестоящий «варвар»

Такого рода мистификаций немало и среди феминисток. Существует правый феминизм и сообщество Right Girls, которое на вопрос о сущности правого феминизма отвечают следующим образом: «Потому что мы не отказываемся от национальной и цивилизационной идентичности, мы против мультикультурализма и экспансии носителей чуждых, ультрапатриархальных культур в страны Европейской цивилизации… нас не радует, когда в школах калечат детей, навязывая трансгендерную идеологию и когда трансгендеров пускают в женские туалеты. Нас не устраивает современный феминистский мейнстрим, подменяющей борьбу за интересы женщин борьбой за интересы меньшинств», «Русский (и любой другой европейский) национализм по природе своей феминистичен. Потому что он противопоставляет себя представителям крайне мизогинных сообществ, которые закутывают женщин в хиджаб, насилуют в рамках „тахарруш“ и т. д.».

Эти феминистки наследуют эволюционистской логике, в которой, по словам Мадины Тлостановой, «география превращается в хронологию». Рози Брайдотти в своей статье «Четыре тезиса о постгуманистическом феминизме» подчеркивает, что демократические идеалы западного Просвещения очень гармонично сочетались (и продолжают сочетаться) с насилием и террором — в том числе и против женщин: «Осознание того, что разум и варварство, Просвещение и ужас не противоречат друг другу, не должно превращаться в культурный релятивизм или нигилизм, а наоборот — в радикальную критику европейского гуманизма».

Исламофобия как вид расизма еще сильнее отражается на женщинах, что подтверждает моя знакомая — Анастасия Гумарова, уже несколько лет носящая хиджаб: «Мусульманки, которые носят хиджаб, словно флаги для всех людей. Поэтому и в моей семье эпизоды исламофобии — это женские истории. Если спросить мою маму, сталкивалась ли она с агрессией из-за религии, она всегда рассказывает поразивший её случай лет пятнадцать назад. Моя мама носит платок уже больше двадцати лет. Всё это время мы живём в Москве. Однажды она ждала меня у школы после уроков, и проходящий мимо пятиклассник нарочито громко сказал: „Как я ненавижу мусульман“. Маму поразило больше всего то, что вот такой маленький ребёнок, а уже имеет определенное представление о мусульманах. Другой случай произошёл с мамой, когда отец одноклассника моего брата сказал ей в лицо: „Мне не нравится твой платок“. Сын этого мужчины задирал в школе брата также на почве ненависти к татарам, мусульманам».

Настя рассказала, как сложно женщинам-мусульманкам быть теми, кто они есть, покуда их религию ассоциируют с отсталостью: «В школе и на первых курсах университета я не носила платок, но жила с намерением найти своё место на факультете, зарекомендовать себя и спокойно надеть его, не тратя энергию на борьбу с предвзятым мнением и объяснения. Случай с Варварой Карауловой мы в семье переживали очень эмоционально, мама плакала. Я не знала, как после этого мне надеть платок».

Настя считает, что преодолеть исламофобию поможет просветительская деятельность, направленная на то, чтобы рассказывать людям про ислам и разоблачать мифы: «Перед каждым мусульманином стоит большая образовательная задача. Нужно как можно больше рассказывать про ислам, чтобы люди перестали нас бояться. Нужно участвовать в самых различных сферах жизни общества и показывать профессионализм, готовность содействовать общему благу (к чему, собственно, и призывал своих последователей пророк Мухаммад). Хорошо было бы, если бы исчезла исламофобия и любая другая фобия, и людей бы просто уважали за то, что они люди, без причин, и права людей соблюдались бы безусловно. Но сидеть и ждать этого нет смысла. Нужно заявлять о своих правах, о своём существовании, менять отношение людей, не закрываться в кругу своей общины. Также нужно доносить до этнических мусульман и практикующих мусульман достоверную информацию об исламе. Увы, порой очень расстраивают высказывания религиозных деятелей, которые расходятся с базовыми исламскими ценностями, или встреча с очень низкой грамотностью среди мусульман. Это, конечно, подводит всю мусульманскую общину».

В заключение хочется сказать: я рада, что в России поднимается разговор о расизме, и благодарна Sh.e за возможность написать об этом. Также я хочу сказать спасибо за очень важные разговоры Нурие Фатыховой и другим моим замечательным собеседницам — Герел Ерендженовой, Саиде Керимовой, Ирен Шимшилашвили, Анастасии Гумаровой, Розалине Галимуллиной и Варваре Третяк. Этот текст — наше коллективное высказывание.

 

Лана Узарашвили

Также читайте

Специалистка по соматическому движению Полина Быховская рассказывает, как ее клиенты, коллеги и знакомые использовали приемы телесной и эмоциональной самоподдержки во время карантина.

 

Sh.e продолжает публиковать интервью, которые взяла журналистка Елена Барышева для подкаста о женщинах «Больше половины». В этом выпуске трансгендерная диджейка, звукорежиссер и продюсер Индира Эктова рассказывает о том, через что она прошла, чтобы найти свой природный женский голос и больше не звучать как 37-летний мужчина. Кроме того, она рассказала, как начала тренировать других трансгендерных людей в России.

Sh.e публикует текст Дарьи Юрийчук — исследовательницы политик тела и танц художницы — о труде тех, кто несет бремя материальности в мире, где тело о себе не напоминает. На примере своей бабушки, мамы и себя самой она показывает, как в разные эпохи труд воспроизводства создавал мир с помощью тел и техники, игнорировался как нечто «естественное» и эксплуатировался.