Меню
16 сентября 2020

Мира Тай, Яна МарковаМесто политической борьбы: трансгендерность в практике и теории феминизма

Текст: Мира Тай, Яна Маркова
Иллюстрации: Саша Барановская

Интерсекциональные феминистки однозначно включают трансгендерных людей в свою повестку, а трансэксклюзивные – нет. Исследователь_ницы и активист_ки Мира Тай и Яна Маркова рассказывают о собственном опыте трансгендерности и теориях возникновения трансфобии внутри феминизма.

Мира Тай: Я занимаюсь феминистским активизмом уже много лет, при этом являясь трансгендерным человеком, но тема моей трансгендерности практически всегда остается за скобками. Я стараюсь избегать разговоров об этом даже в тех случаях, когда люди не настроены враждебно. Мне не очень интересно вступать в диалоги, которые предлагают пристальное внимание к моей личной истории, и отвечать на вопросы об операциях и гормонах. Никто не спрашивает об этом у цисгендерных персон, верно? При этом как социолог и феминист_ка, я нахожу весьма многообещающим рассмотрение трансгендерности как важного элемента феминистской теории. Я полагаю, что именно трансгендерный опыт (в самом широком смысле) дает возможность глубокой рефлексии тех социальных систем, которые навязывает нам патриархат. Мне хотелось бы, чтобы мы наконец смогли перейти на тот уровень диалога, который позволит обсуждать действительно серьезные вопросы.

Яна Маркова: Я учусь в философской магистратуре, занимаюсь феминистской философией, и тема трансгендерности интересует меня, поскольку в ней мой личный опыт как трансгендерной женщины пересекается с фундаментальными вопросами феминистской теории: что такое пол, что значит быть женщиной. Но если я начну открыто поднимать тему трансгендерности, мне придется честно говорить от своего лица о сложных вещах — в среде, которая по большей части не усвоила и общепринятых позиций: вроде того, что трансгендерные женщины — это женщины.

В университете я не раскрываю своего статуса и произвожу впечатление цисгендерной женщины. Раскрыться — значит столкнуться с непредсказуемой реакцией и потерять желанную «нормальность» в чужих глазах. Кроме того, я боюсь, что раскрытие приведет к тому, что мои работы не воспримут всерьез, поскольку будут видеть в них прежде всего отражение моего личного опыта, пикантную подробность, а не полноценное исследование. Я не исключаю, что у страха глаза велики, и в любом случае рано или поздно планирую преодолеть этот блок, но найти для этого силы непросто.

Однажды на курсе по гендерной социологии мы писали мини-эссе о собственном гендерном опыте. Я не сделала этого: совершать каминг-аут перед группой малознакомых людей мне совсем не хотелось. На занятии выяснилось, что эссе не написал почти никто, и обсуждение свелось к тому, что, наверное, нам тяжело писать о своем опыте угнетенности, потому что мы все якобы белые, цисгендерные, из среднего класса, гетеросексуальные, и живем в «пузыре» без дискриминации. Я чувствовала злость на академию, которая заранее предполагает, что в ее стенах никакой дискриминации нет — и таким образом поддерживает атмосферу, в которой говорить о своём маргинальном опыте оказывается страшно. И на себя — за то, что так и не осмелилась нарушить эту конвенцию.

Почему нет доказанной теории трансгендерности

Мира: Мой опыт совсем другой. Я небинарный человек с приписанным женским полом, люди чаще всего считывают меня как женщину, при этом я всегда открыто говорю о себе в мужском грамматическом роде. В нашем строго гендерированном обществе это воспринимается как противоречие или даже вызов, из-за чего мне приходится постоянно иметь дело с разного рода социальными санкциями. Это не всегда возможно отследить: например, когда я искал работу и рассылал резюме, сколько из них отправили в корзину, просто потому что я пишу о себе в мужском роде? Иногда малознакомые люди реагируют на меня агрессивно, причем это сильно пересекается с гомофобией: бывали случаи, когда меня принимали за парня, из-за чего мы с партнером-цисмужчиной получали гомофобные оскорбления в свой адрес. Порой мою внешность комментируют случайные прохожие, которые воспринимают меня как маскулинную девушку и считают важным высказать свое мнение по поводу того, насколько непривлекательно я выгляжу.

Если у Яны есть возможность выглядеть «нормальной» в глазах наблюдателей, то я как будто живу с висящей надо мной меткой «что-то странное». Но Яна считывается как «нормальная» только благодаря тому, что не рассказывает многое о своей жизни — и мне кажется, что это нельзя назвать приятной и благополучной ситуацией. Трансженщины, живущие открыто, больше подвержены риску насилия. А я, несмотря на все сложности, рискую меньше, потому что часто люди не воспринимают меня всерьез: раз я продолжаю выглядеть как женщина, то можно просто считать меня женщиной «со странностями» и игнорировать их.

Научное исследование само по себе имеет некий оттенок подозрения, а подозрение по отношению к идентичности трансгендерных людей — это базовая форма трансфобии

Чем больше узнаю о других транс*людях и углубляюсь в феминистскую (в том числе трансфеминистскую) теорию, тем сложнее становится отвечать на часто задаваемые вопросы. Я не знаю, как в двух словах рассказать о том, что такое трансгендерность. Конечно, есть простые, устоявшиеся, активистские формулировки — там, скорее всего, будет что-то про зонтичность термина, про гендерную идентичность человека, которая отличается от приписанного пола. Но что такое гендерная идентичность? Каким образом она отличается от приписанного пола? Каждый из этих вопросов тянет за собой философский дебат.

Я перестал объяснять трансгендерность как некое монолитное явление. Есть множество разных трансгендерностей, разных трансгендерных опытов и разных объяснений этого опыта, ни одно из которых не рождается в отрыве от политики. Мы вынуждены оправдывать свое существование под перекрестным огнем множества политических акторов, которые стремятся оспорить наше право на существование.

Яна: Мне кажется, современные дискуссии вокруг трансгендерности хорошо показывают, что наука не свободна от политики: все теории трансгендерности становятся местом и средством политической борьбы. Например, одни говорят, что трансгендерность — это биологическое явление, связанное со строением мозга. Эта позиция апеллирует к авторитету биологии и пытается нормализовать трансгендерных людей в глазах общества через аргумент born this way. При всей его привлекательности, он опасно близок к согласию с репрессивной властью медицинских норм, которые тоже, как известно, не свободны от политики, а также к утверждению природной заданности гендера — с чем не согласятся многие феминистки.

Другие говорят, что трансгендерность (как и цисгендерность) — это исключительно вопрос гендерной идентичности и ее провозглашения. Они призывают к переустройству общества таким образом, чтобы каждый мог получить признание в нужном качестве просто по факту своего существования. Эта позиция гуманна, но она сама по себе не отвечает на многие важные вопросы — в частности, те, которые уже назвал Мира. А попытка задаться этими вопросами в условиях борьбы за права может рассматриваться как антигуманный жест. Научное исследование само по себе имеет некий оттенок подозрения, а подозрение по отношению к идентичности трансгендерных людей — это базовая форма трансфобии.

Этими позициями, разумеется, все не исчерпывается — существуют психоаналитические, конструктивистские и другие теории. Но так или иначе сейчас невозможно говорить про беспристрастную научную истину о трансгендерности. Радикальная феминистка Кейт Миллет считала, что какими бы ни были настоящие природные различия между мужчинами и женщинами, мы не сможем достоверно узнать о них, пока наша наука существует в обществе, в котором женщины систематически угнетаются. Вероятно, «доказанная теория трансгендерности», если её вообще можно представить, тоже появится только в обществе, где не существует трансфобии.

Феминизм и трансгендерность

Мира: Трансфобия в феминизме берет свои истоки в США 60-х годов — именно тогда стали появляться отдельные течения, представительницы которых пытались вытеснить трансгендерных женщин из движения. В 1979 году была опубликована книга «Транссексуальная империя» радикальной феминистки Дженис Реймонд, практически полностью посвященная идее, что трансженщины являются врагами феминизма, так как стремятся захватить женские пространства изнутри. С тех пор не было изобретено ничего принципиально нового: некоторые русскоязычные феминистки перенимают трансфобию у западных феминизмов, повторяя те же самые аргументы и с жаром обсуждая вопросы, которые актуальны для Запада, но не имеют почти никакого практического приложения к нашим реалиям. Например, громкая история с Джоан Роулинг, которой не понравилась фраза «менструирующие люди». Интересно, что изначально речь шла о тексте благотворительного фонда, который призывал финансировать проекты, обеспечивающие доступность бесплатных средств менструальной гигиены, причем в нем неоднократно используется слово «женщины» и даже «девочки». Но каким образом текст на американском профессиональном портале о фандрайзинге соотносится с жизнью женщин в России, и действительно ли этот текст угрожает кому-либо?

На мой взгляд, трансфобные идеи в феминизме имеют все признаки моральной паники — этот термин в социальных науках обозначает ситуацию, когда кто-то или что-то объявляется чрезвычайно опасным для общества, разрушающим его. Страх по этому поводу активно поддерживают медиа, при этом реальный масштаб явления, раздутого до «моральной паники», не соразмерен тому, как его представляют. К сожалению, это действительно опасно для нас. Трансгендерных персон в мире не очень много, часть из них могут скрывать свою трансгендерность, так что многие цислюди либо не имеют реального опыта общения с транслюдьми, либо не знают о нем. Поэтому впечатление о нас создается в первую очередь по тем материалам в СМИ, которые оказываются в ближайшем доступе.

Трансфобные ответвления феминизма создают вокруг себя своеобразную замкнутую информационную среду, в которой циркулируют сообщения о том, что трансгендерные женщины насилуют цисгендерных женщин, или что трансактивист_ки «стирают» женский опыт и укрепляют патриархат. Ненавистнические тексты в интернете, разумеется, влияют на реальную жизнь. К примеру, восьмое марта 2019 года в Питере вполне может войти в историю первым задокументированным актом демонстративной трансфобии на феминистском мероприятии в России. Праздничный митинг, заранее обозначенный как инклюзивный, собрал множество участни_ц, и на импровизированной сцене по очереди выступали активистки, представлявшие самые разные течения феминизма, организации и инициативные группы. Все шло замечательно, но когда на сцену поднялась транс-активистка Екатерина Мессорош, несколько женщин начали выкрикивать оскорбления в ее адрес, пытаясь помешать ей говорить и требуя, чтобы она ушла.

Пару месяцев назад в телеграм-канале кампании за освобождение сестер Хачатурян появился пост про Роулинг, в котором, помимо прочего, говорилось, что «транс-сообщество» подвергло писательницу травле. Я не случайно выделяю кавычками словосочетание «транс-сообщество»: мне кажется важным обратить внимание на использование именно этой формулировки. Она создает впечатление, что трансгендерные люди организованно и единогласно атаковали известную писательницу. Подобный фрейминг упрощает ситуацию, а также демонизирует трансперсон, в очередной раз выставляя нас источником опасности. Безусловно, какой-то процент угроз и оскорблений в адрес Роулинг после ее трансфобных высказываний написали трансгендерные люди. Но помимо этого были трансгендерные люди, которые резко критиковали агрессию в адрес Роулинг, а также цисгендерные люди, которые участвовали в травле.

Про нас вспомнили только для того, чтобы в очередной раз подчеркнуть, что мы — это «другие», непонятные и опасные

Фраза про транс-сообщество и травлю была первым упоминанием трансгендерности за всю историю вышеупомянутого телеграм-канала. На нем никогда не появлялось материалов о трансгендерных людях в других контекстах, например, что мы часть движения в поддержку сестер, и что многие акции, упомянутые на канале, организованы в том числе силами трансгендерных людей. Про нас вспомнили только для того, чтобы в очередной раз подчеркнуть, что мы — это «другие», непонятные и опасные.

Авторка, написавшая пост, впоследствие удалила его и извинилась, что в свою очередь вызвало волну возмущения у некоторых феминисток, назвавших это «прогибом под трансов».

Феминизм, исключающий трансгендерность, идет рука об руку с правыми, консервативными движениями, что отлично иллюстрируют на своем примере некоторые российские политики. Депутатка Елена Мизулина, которая годами выступает за ограничение абортов и против принятия закона о домашнем насилии, в этом году предложила новый законопроект, лишающий трансгендерных людей права на замену документов и вступления в брак — под эгидой «защиты семьи». Это соотносится с общемировой тенденцией, которую бразильская исследовательница Соня Корреа называет «антигендерной идеологией» — борьбой с феминистской и ЛГБТИКАП повесткой путем демонизации и созданием моральных паник. Полагаю, что некоторые трансфобные феминистские течения, как ни странно, в итоге вносят свой вклад в работу «антигендеристов», солидаризуясь таким образом с идеологическими врагами.

Яна: Существуют разные попытки объяснить, почему феминизм 1960-х породил трансфобное ответвление, и почему это ответвление так популярно сейчас. Причём где-то больше, а где-то меньше: например, в США, на родине транс-эксклюзивного феминизма, он сейчас достаточно маргинален, а в Британии фактически является мейнстримом, который поддерживают политики и представители академии. Почему трансфобия активно набирает популярность среди постсоветских феминисток — это отдельный важный вопрос.

В наши страны интерсекциональность была импортирована как готовая теоретическая модель «с просвещенного Запада» — между тем, наши собственные расизм и колониализм до сих пор не осмыслены, и соответствующего опыта рефлексии у нас нет

У меня есть предположение, что это может быть связано с отсутствием «своей интерсекциональности» в истории (пост)советского феминизма. Интерсекциональная парадигма в США сформировалась в ходе активной (и болезненной) общественной рефлексии по поводу многообразия женских опытов в этом конкретном обществе, ее создательницами были темнокожие женщины, которые лично сталкивались с многомерностью угнетения. Включение трансгендерных женщин в феминистскую повестку также исходит из принципов интерсекциональности. В наши страны интерсекциональность была импортирована как готовая теоретическая модель «с просвещенного Запада» — между тем, наши собственные расизм и колониализм до сих пор практически не осмыслены, и соответствующего опыта рефлексии у нас нет. Получилась ситуация, в которой кто-то пытается некритично применять западную теорию к постсоветским реалиям, а кого-то это не устраивает, и они обращаются к более понятному языку феминизма второй волны — который, по иронии, также импортирован с Запада, но зато претендует на универсальность, и этим (а также в целом своим милитантным духом) привлекает уставших от сексизма постсоветских женщин. Побочным эффектом, конечно, является слепота к пересечениям дискриминаций и многообразию женского опыта. Не случайно трансфобные постсоветские феминистки нередко оказываются одновременно и исламофобками или расистками, или исключают секс-работниц. Поэтому нам нужно учиться осмыслять свои собственные контексты и работать над деколонизацией нашего феминизма.

Борьба с маскулинностью или с феминностью? Теории исключения

Яна: Одна из версий происхождения транс-эксклюзивного феминизма рассматривает в качестве источника лесбийский сепаратизм — идею, что гетеросексуальность является социально сконструированным институтом власти мужчин над женщинами, а значит, женщины должны отрефлексировать сексуальную привязанность к мужчинам, прекратить все контакты с ними и «выбрать женщину» — как союзницу, подругу и партнерку. Однако эта идея часто оказывается слишком радикальной, чтобы следовать ей на практике. Не говоря о сомнительности самой перспективы сознательно менять сексуальную ориентацию, проблема заключается в том, что патриархат — это не что-то, физически воплощенное в мужчинах, но структура, продуктом которой являемся мы все. Поэтому в среде лесбийских сепаратисток есть тенденция выискивать в собственных рядах недостаточно отрефлексировавших женщин, которые как будто приносят патриархат и запятнанность мужской и гетеросексуальной культурой в сепарированное сестринство. Это провоцирует постоянные внутренние конфликты и общую напряжённую, даже параноидальную атмосферу, которую можно и сейчас почувствовать в онлайн-сообществах сепаратисток, и которая, похоже, была присуща движению с самого начала. С такой точки зрения транс-женщина — это идеальный враг, женщина, которая «на самом деле» мужчина, волк в овечьей шкуре, — на заре сепаратистского движения такой фигурой были бутч-лесбиянки, которых обвиняли в копировании маскулинности и сексуальной объективации других женщин. В некоторых уголках сепаратистского сообщества до сих пор обнаруживается противопоставление «правильных» политических лесбиянок, которые отрефлексировали свою гетеросексуальность и выбрали женщину, «неправильным» лесбиянкам, которые действительно чувствуют сексуальное влечение к другим женщинам — и поэтому якобы способствуют патриархатной объективации женского тела. Так что трансженщины тут не первые и не единственные.

Многие феминистки рассматривают феминность как источник угнетения и нечто, от чего нужно избавляться. Трансженщины с этой точки зрения оказываются врагами феминизма: вместо того, чтобы бороться с женственностью, они примеряют ее на себя

Другая версия, не обязательно противоречащая первой, связывает ненависть феминисток к трансженщинам не с их (предположительной) маскулинностью, но, наоборот, с их (предположительно) вызывающей феминностью. Многие феминистки рассматривают феминность как источник угнетения и нечто, от чего нужно избавляться: в сепаратистском манифесте Woman-Identified Woman (1970) говорилось, что «невозможно одновременно быть женственной и быть целостной личностью». Трансженщины и с этой точки зрения оказываются врагами феминизма: вместо того, чтобы бороться с женственностью, они примеряют ее на себя — причем, если верить трансфобному образу из массовой культуры, они делают это якобы вульгарным и кричащим способом: манерность, высокие каблуки, яркий макияж, откровенная одежда. Жизнь большинства реальных трансженщин не соответствует этой карикатуре, но в воображении трансфобных феминисток они существуют именно в таком виде.

Такие феминистки часто критикуют и цис-женщин за проявления женственности, но для них они готовы делать оговорки: в отличие от трансженщин, которые якобы выбирают женственность по собственной прихоти, цис-женщин такими воспитали, от них этого требует общество. Интересно и то, как часто исключение трансженщин идет рука об руку с исключением секс-работниц: им отказывают в агентности и праве на высказывание собственных интересов, изображая безвольными жертвами обстоятельств, ждущих прихода своих более удачливых сестер-спасительниц. Их политические требования (скажем, требование декриминализации секс-работы или трудовых прав) называют результатом подкупа или промывки мозгов со стороны сутенерского лобби. Разумеется, разные позиции в отношении секс-работы феминистки занимают по разным причинам, но, как пишет одна блогерка, «there isn’t a TERF who isn’t a SWERF» (нет такой транс-эксклюзивной феминистки, которая бы не исключала и секс-работниц). Феминистская исследовательница Софи Льюис цитирует эти слова и обращает внимание на то, что в связи с маргинализацией многие трансженщины занимаются секс-работой, при том что образу проститутки всегда приписывалась та же кричащая, вульгарная феминность, в которой обвиняют трансженщин, — и делает вывод, что неприязнь некоторых феминисток к обеим этим группам коренится в их в целом «анти-феминных» настроениях.

Мира: В этом году Нетфликс выпустил документальный фильм Disclosure, рассказывающий о том, как западное массовое кино и сериалы создают и поддерживают вредные стереотипы о трансгендерности. Фильм поднимает много важных тем (и я горячо рекомендую его к просмотру), но, помимо прочего, меня заинтересовал предложенный в нем взгляд на «чрезмерную феминность». В фильме трансгендерная писательница и актриса Джен Ричардс рассуждает о том, как идея агрессивной гиперфеминности циркулирует от одной социальной группы к другой: трансженщин в медиа часто изображают, эксплуатируя эстетику в духе семьи Кардашьян — накачанные губы, пышные длинные волосы, подчеркнутые изгибы тела. При этом женственность «в стиле Кардашьян» вероятнее всего берет свои истоки в работе гомосексуальных мужчин-стилистов, которые создают образы телезвезд. Стилисты, в свою очередь, вдохновляются неотъемлемыми для гей-культуры образами дрэг-див, чья история в США тесно связана с историей уличных секс-работниц. А цисгендерные и трансгендерные секс-работницы стараются выглядеть гиперфеминно, чтобы привлекать внимание мужчин-клиентов, и ориентируются на более ранние гиперфеминные образы голливудского кино в духе «Джентльмены предпочитают блондинок» — и тут все возвращается к киноэкрану, с которого эта цепочка начиналась. Эту теорию легко подвергнуть критике, но она позволяет усомниться в том, что существует какая-либо отдельная и специальная трансгендерная гиперфеминность — скорее, это одно общее явление.

Отношение и статус кво — во многом ключевые вопросы в этой теме. Например, претензия трансэксклюзивных феминисток по поводу того, что трансженщины поддерживают гендерные стереотипы в своем стремлении к феминности, предполагает, что трансгендерные женщины «портят» жизнь цисженщинам, чья позиция первична. Но примерно с тем же успехом можно перевернуть эту ситуацию и сказать, что это цисгендерные женщины портят жизнь трансгендерным женщинам, потому что поддерживают гендерные стереотипы, созданые цисгетеросексуальным большинством, вынуждая трансгендерных женщин подстраиваться под них.

Яна: Трансгендерная писательница Андреа Лонг Чу в книге Females делает парадоксальное заявление: мы все, независимо от нашего пола или гендера — женщины. Или, если точнее (и грубее), самки: она использует слово female в противоположность слову woman. Под femaleness она понимает базовое состояние подчиненности желанию другого — в этом смысле любой гендер является реакцией на изначальную общечеловеческую «женскость», поскольку гендер — это то, что нам дают или от нас требуют другие. Феминизм, согласно Лонг Чу, как и любая политика — это анти-женское предприятие, ведь он стремится реализовать агентность и активность, и избавить женщин (в смысле woman) от пассивности, податливости и женственности (в смысле female). Опять же, неудивительно, что трансгендерные женщины, которые эту женственность как будто сознательно выбирают, видятся феминисткам злейшими врагами.

Значительная часть феминистской мысли и практики направлена на борьбу с женственностью как с тем, что сковывает и угнетает, а некоторые радикальные феминистки (такие как Шуламит Файерстоун или Моник Виттиг) прямо призывали к уничтожению полового различия и, соответственно, женщины как категории. Однако этот путь не является единственным. Если Лонг Чу права — и если прав психоанализ, ведь тезис Лонг Чу фактически повторяет то, о чем писали Фрейд и Лакан: и мужчины, и женщины «кастрированы», и те, и другие страдают от фундаментальной нехватки и зависят от желания другого, — то попытка уничтожить женственность обречена на провал и даже чревата невротическими последствиями.

Существуют направления феминистской теории, для которых половое различие и женственность являются не тем, от чего нужно избавиться, но тем, что следует переосмыслить, переоценить, перестроить. Например, с точки зрения философини Люс Иригарей, женственность отвергается уже сейчас, в патриархатном обществе, и вместо того, чтобы присоединяться к ее отвержению, феминисткам следует вырабатывать для нее новые, аутентичные формы и создавать общество, в котором половое различие не подавляется, а по-настоящему уважается и признается.

В ряде культур до прихода белых завоевателей не существовало гендера в привычном для нас виде, да и сейчас для множества людей гендер — это не про парные отношения женской пассивности и мужской активности

Не следует забывать и о том, что представление о гендере как о бинарной структуре, в которой маскулинные мужчины доминируют над феминными женщинами, является продуктом западного колониализма (об этом писала недавно ушедшая деколониальная феминистка Мария Лугонес). В ряде культур до прихода белых завоевателей не существовало гендера в привычном для нас виде, да и сейчас для множества людей гендер — это не про парные отношения женской пассивности и мужской активности. Разумеется, эта модель обладает наибольшей властью, в том числе материальной, и даже Иригарей или Лонг Чу отталкиваются от этой модели как от культурного факта, однако важно обращать внимание и на альтернативы: они приоткрывают возможность для создания совсем другого общества, в котором найдется место для всех.

Неотъемлемое и отдельное. Зачем нужен трансфеминизм?

Мира: Я рассматриваю трансгендерность как неотъемлемую часть феминистской теории (и практики). Мне кажется, что нас заводит в тупик позиция, согласно которой трансгендерность и трансгендерные люди — это что-то вроде внешнего по отношению к феминизму объекта, дополнительной темы, которую можно включать или не включать факультативно. Мы не дополнение, мы часть обязательной программы, потому что современный феминизм невозможно представить без наработок, которые появились благодаря трансгендерным людям. Трансгендерность делает видимыми все мелкие несостыковки в том объяснении нашей жизни, которое предлагает патриархат. Она нарушает его фундаментальные законы о фиксированных и абсолютных позициях мужского и женского — именно по этой причине трансгендерный опыт глубоко маргинален и стигматизирован.

Мы не дополнение, мы часть обязательной программы, потому что современный феминизм невозможно представить без наработок, которые появились благодаря трансгендерным людям 

Можно по-разному относиться к термину «гендер» (его активно и плодотворно критикуют деколониальные исследователь_ницы), но сложно отрицать тот факт, что его появление стало поворотным моментом в развитии западной феминистской мысли. При этом гендер как аналитическая категория возник именно для описания и объяснения трансгендерного (а также интерсекс) опыта. Но в конечном итоге категория гендера позволила предположить, что, возможно, вовсе не «природа задумала» все таким образом, чтобы женщины обслуживали мужчин и терпели насилие.

В середине ХХ века в США и Европе разные ученые — сексологи, психиатры, психологи, эндокринологи — интересуются темой трансгендерности, поочередно предлагая различные объяснения. Так, в 1949 году сексолог Дэвид Оливер Коулдвелл вводит разделение «биологического пола» и «психологического пола», объясняя, что у «транссексуальных» пациентов две эти категории не совпадают. В 1955 году сексолог Джон Мани впервые использует термин «гендерная роль» — «то, что человек говорит или делает, чтобы раскрыть себя как имеющего статус мальчика или мужчины, девочки или женщины». В 60-х психоаналитик Роберт Столлер уже говорит о гендере как о разнице «биологического» пола и «социального» — поведения, которому, по его мнению, человек научается в процессе жизни, чтобы соответствовать образу мужчины или женщины.

В 70-х годах гендер появляется в феминистских текстах — наконец, в политическом смысле. Этель Тобах, американская психологиня, пишет о перспективах женского движения, указывая на различие между «биологическим полом» и «социально приписанным гендером», предостерегая от использования «концепций эволюционной биологии, чтобы оправдать, сохранить или изменить старые традиции». Постепенно гендер станет способом осмысления отношений власти и инструментом для их измерения.

Проект ксенофеминизма предполагает появление бесконечного количества гендерных идентичностей, которые в конечном итоге разрушат связь между гендером и властью

Сегодня трансфеминизм помогает нам рассматривать разные аспекты гендерного угнетения как еще более многомерные объекты. Так, например, появилась концепция трансмизогинии — пересечения трансфобии и мизогинии, на котором рождается особая форма угнетения трансгендерных женщин и людей трансфеминного спектра. По мнению писательницы Джулии Серано, трансмизогиния — это попытка «поставить на место» трансженщин, чье существование подвергает угрозе патриархатный миф о мужском превосходстве и доминировании, от которых нельзя отказаться.

Многие попытки представить феминистское будущее также связаны с трансгендерностью. К примеру, проект ксенофеминизма предполагает появление бесконечного количества гендерных идентичностей, которые в конечном итоге разрушат связь между гендером и властью, практически полностью лишив его смысла и оставив в качестве нейтральной характеристики.

Я надеюсь, что русскоязычный трансфеминизм станет более заметным в ближайшие годы. Прошло пять лет с момента выхода книги «Трансгендерность и трансфеминизм» Яны Кирей-Ситниковой — это важная работа, которая задает стартовую позицию для обсуждения, но нам пора двигаться дальше. Можем ли мы, к примеру, поговорить о колониальной сущности самого термина «трансгендерность» и помыслить собственный деколониальный транс(?)феминизм?

Яна: Несмотря на описанные ранее противоречия, я согласна с Мирой в том, что отношения феминизма и трансгендерности могут (и должны) быть продуктивными. Само понятие гендера как чего-то отличного от пола было выработано во многом в ходе исследования трансгендерности, и это различие оказалось ключевым для феминизма XX века, поскольку позволило атаковать культурную установку о том, что «анатомия — это судьба». С другой стороны, сейчас это различие подвергается критике, теория движется дальше — и опять при участии трансгендерных людей.

Разделение пола и гендера таким образом, что пол, тело воспринимается как нечто неизменное и само собой разумеющееся, а гендер — как культурная надпись, которую наносят на эту от природы данную поверхность, проблематично по многим причинам. Во-первых, оно не позволяет исследовать, как патриархат и гетеронормативность влияют на «нейтральное» научное знание о биологии пола, во-вторых — поддерживает представление о трансгендерных людях как о «на самом деле», «биологически» всё ещё принадлежащих к тому гендеру, который им приписали при рождении. Включение трансгендерности в феминистскую повестку показывает, что часто «культура» в значительной степени определяет «природу», а не наоборот, — а может быть, чёткую границу между ними провести вообще невозможно, ведь трансгендерный переход с использованием современных медицинских технологий меняет не «культурную надпись» гендера на теле, но само тело. Здесь можно сослаться на трансгендерного философа Поля Б. Пресьядо, который в книге Testo Junkie задокументировал собственный гормональный переход. Эти открытия могут быть полезными и освобождающими для феминизма в целом, поскольку они наносят новый удар по всё ещё живущему представлению об анатомии как о судьбе, и показывают, что тело пластично, изменчиво и тесно сплетено с культурой, языком и техникой.

Но вообще вопрос о том, должен ли феминизм включать транс-женщин, решается, конечно, исходя не из выгоды этого объединения для феминистской теории, а из того факта, что транс-женщины, подобно многим другим маргинализированным группам женщин прошлого и настоящего (лесбиянки, бисексуалки, бедные, небелые, мигрантки, секс-работницы, мусульманки, наркопотребительницы, женщины с инвалидностью) подвергаются угнетению и как женщины, и как представительницы своих групп, — и феминизм, если он действительно претендует на защиту интересов всех женщин, а не меньшинства, соответствующего нужным критериям, должен по крайней мере не усугублять их положение и не присоединяться к уже и так работающим механизмам дискриминации.