Разговор с писательницей Динарой Расулевой
Разговор с писательницей Динарой Расулевой о том, что для неё значит татарскость, почему и как она начала писать на родном языке и о мультилингвальности в поэзии.
Динара Расулева – татарская поэт_ка, писательница, художница, родилась в Казани, живёт в Берлине. Пишет мультилингвальную конфессиональную и экспериментальную поэзию и прозу на русском, татарском, английском, немецком.
Марийка: Расскажи, пожалуйста, что для тебя татарскость?
Динара: Я родилась в татарской семье, но мама хотела, чтобы я говорила сразу на русском, поэтому учила меня ему с детства. Мы жили в Казани, и русский язык был необходим, чтобы учиться в школе, университете. Когда я пошла в школу, русский стал основным языком общения со всеми сверстниками, с учителями, и вообще вне дома. И постепенно татарский законсервировался как язык, на котором я разговаривала только дома и только с родными. И, мне кажется, и то же самое с татарскостью — дома этот факт был нормой, снаружи же дефолтом была русскость, и мне - ребенку! - льстило то, что на улице незнакомцы принимают меня за русскую, удивляясь имени Динара. В подростковом возрасте я хотела поменять свое имя на менее татарское: Аида, Аделаида, и даже испытывала гордость за то, что у меня нет акцента в русском языке, который был у некоторых моих сверстниц. Сейчас я понимаю, что это было результатом влияния внешней среды.
Никаких тогда рефлексий на тему татарскости не было. Это просто была данность, которая жила внутри моего татарского дома. В семье вообще не ощущался стыд из-за татарского языка. Наоборот, в домашнем дискурсе присутствовало лестное сравнение татар с русскими. Папа всегда утверждал, что надо знать родной язык, это важно. Тот незамеченный ранее стыд, существование которого я осознала, когда переехала в Берлин, пришел извне.
Всю жизнь я писала стихи и рассказы только на русском. Я даже не задавалась вопросом, на каком языке писать. Кроме того, в школе урок татарского языка считался самым низким по иерархии, урок, чтобы провести классный час или сделать домашнее задание.
Поскольку русский язык повсюду, снаружи семьи, был нормой, возникла смысловая дихотомия, что всё остальное — это не норма. Это работало лучше, чем прямая пропаганда или прямая словесная дискриминация. Этот дискурс проникает в тебя незаметно.
М.: Почему ты начала писать тексты не только на русском, но и на татарском?
Д.: Здесь, в Берлине, из-за того, что я говорю на русском, я для многих по дефолту русская. На расстоянии я ощутила оторванность от своей татарской части мира и тогда задалась вопросом, почему я не пишу на татарском. Это запустило рефлексию на тему русификации и идентичности.
Я долго думала, что не смогу писать на татарском, потому что знала его на бытовом, кухонном уровне. Но со временем поняла, что не обязательно идеально знать язык, чтобы писать на нем, и начала исследование Lostlingual, где через экспериментальную поэзию и мультилингвальность вводила в письмо татарский и другие языки, на которых говорю ежедневно. Если посмотреть книгу Lostlingual, которая вышла в 2025 году, то первые тексты очень короткие и абстрактные, татарского в них мало. А ближе к концу тексты разрослись, и татарский в них тоже. Иногда татарский занимает полностью весь текст.
Также я поняла, что для меня естественно писать на четырёх языках, потому что это языки, которые я использую каждый день – русский, татарский, английский и немецкий. Зачем писать на одном языке, если я говорю или использую больше одного языка. Одноязычная поэзия/проза устарела, особенно если говорить о людях, которые живут мультиязычными жизнями, например мигрант:ках. Часто люди себя ограничивают просто потому, что у них нет даже мысли, что можно использовать все языки, не обязательно один. Не хочу себя ограничивать одним языком, если в жизни у меня их четыре. Хотя они все на разных уровнях, но это не важно. Поэзии вообще это неважно. Экспериментальная поэзия позволяет что угодно. В прозе, в романе Травмагочи, я использовала татарский, передавая воспоминания тех лет, когда он был большой частью моей жизни.
С тех пор, как я начала Lostlingual, я встретилась с огромным количеством людей со схожими опытами. Разговаривая с ними, я поняла, что многие не верят, что могут писать на своих родных языках — потому что знают их лишь на базовом уровне, плохо помнят или не знают вовсе. Многие из тех, кто владеют родным языком хорошо, всё равно продолжают писать на русском — потому что так удобнее, привычнее, потому что больше шансов быть прочитанными и опубликованными. Мне захотелось создать пространство, где мы вместе могли бы пробовать писать на родных языках— даже если страшно, даже если кажется, что языка не хватает. Так появилась лаборатория TEL:L. На татарском tel значит «язык». Но стоит добавить одну букву, и выходит английское tell — «расскажи».
На лабораториях TEL:L мы собираемся и пишем вместе. Используем разные методы экспериментальной поэзии: визуал, звучание, ритм, подходим к языку через деколониальный эстезис, воспоминания из детства, мифологию, сказки и песни — как фольклор, так и современные. Делимся текстами, ставим друг другу музыку на своих языках, готовим национальные блюда, делаем презентации о языке и культуре. Вместе мы пытаемся противостоять стыду — внутреннему и внешнему, навязанному русификацией или теми, кто стыдит за неидеальное знание родного, — и вливать свои языки в свое письмо. Нам помогает транслингвальность, экспериментальный подход, визуальная и звуковая поэзия. Думаю, что можно назвать целью этих лабораторий — обогащение литератур на языках, на которых современных литератур мало.
Прошло четыре десятинедельных цикла TEL:L. Многие участни:цы продолжают потом заниматься литературой на своих родных языках, создают деколониальные проекты. Некоторые из них вошли в антологию Non-russian russia: decolonial literatures, которую мы издали в PENOPP при поддержке Шведского ПЕН, в переводе на шведский и английский.
В конце курса у нас традиционно проходит перформанс — выпускной. Мы читаем написанные тексты со сцены в Берлине на разных площадках (книжных, барах, театрах) с онлайн-включением участни:ц из других локаций.
М.: Что такое для тебя язык?
Д.: Мне кажется, язык в какой-то мере определяет сознание. Когда я начала писать на татарском, то заметила, что получаются совершенно другие стихи, чем раньше. Татарский залезает в другие слои сознания. Когда я пишу на нём, то получаются очень интимные, связанные с семьей, с эмоциями тексты.
Русский так глубоко не залезает, он идет широко, но на более внешний слой, более событийный. Каждый из этих языков говорит на своем уровне. Когда я нахожу в Берлине людей, с кем могу поговорить на родном языке, то будто ухожу на другой уровень сознания, мысли переходят на татарский, начинаю себя чувствовать как в детстве — безмятежно.
В 2020 году мы с allapopp создали TATAR KYZ:LAR, панк-электронный арт-коллектив, в рамках которого мы рефлексируем о нашей общей татарской культуре, языке, их частичной утраченности — через музыку, поэзию и технологии. В 2025 году мы издали альбом в виде компьютерной игры AŞ и сделали перфоманс.
AŞ — это интерактивная веб-церемония, где можно стать гостьей в татарском деревянном доме, сесть вместе с другими гостями за длинный стол с виртуальными татарскими блюдами, слушать песни из нашего альбома и читать наши истории. В этом году мы провели в Берлине в DOCK11 настоящий аш-ритуал-перформанс, где совместили татарские традиции как күчтәнәч и садәка с декларированием стихов и исполнением песен.
М.: Расскажи немного про свой роман Травмагочи.
Д.: Травмагочи – роман, который я писала очень много лет. Много лет я хотела описать травматичные события, но не могла к ним подступиться. Потом в 2020-м году я начала писать этот роман на английском. Мне нужен был другой язык, на котором эти события не происходили, чтобы создать дистанцию. Но английская версия незаконченная, бессюжетная. И это, конечно, совсем другой текст, чем Травмагочи. Но с ее помощью мне было гораздо легче начать писать роман уже на русском и татарском языках, которые близко с этими событиями соприкасаются.
Мне пришла идея о том, что девочка работает заместительницой смерти. В подростковом возрасте я любила смерть. Мне было интересно описать, как подростком я считала смерть чем-то таинственным, пока очень близко не столкнулась с ней. Так придумалась Диляра. Её взяли по контракту заместительницей смерти, стерли полностью прошлое, и она пытается его заново создать, пишет роман про своё прошлое, как будто его придумывая, опираясь на сны и психоанализ.
Для меня психоанализ важная часть книги. Я много лет ходила на психоанализ, и через него сделала многие открытия, которые, собственно, легли в основу книги. Когда у тебя стирают прошлое, остаются сны. Сны должны на что-то опираться, и они опираются на какие-то вещи из подсознания, при этом создают что-то своё.
Стирание прошлого для меня связано с моей очень плохой памятью. Меня всю жизнь это тревожит. И когда не стало близких людей, то из-за плохой памяти я не помню многие моменты, и, кажется, будто они вовсе не происходили. Для меня это очень тяжёлая тема, она тоже вплетается в роман.
